Русская Православная Церковь.
Московский Патриархат
.
Главная » 2010 » Март » 20 » ТАЙНАЯ МИЛОСТЫНЯ

ТАЙНАЯ МИЛОСТЫНЯ

Хотя Пасха в этом году выдалась ранняя, на Страстной неделе вечера стояли уже теплые и даже начали попискивать первые комары.
В старости, как известно, одно в деревне развлеченье: посидеть вечерком на завалинке да поговорить про житье-бытье. Больше в этих разговорах старожилов, конечно, жалоб. На болезни, маленькие пенсии да на жуликов, окруживших их честное поколение теперь со всех сторон...
Собирались старушки от ближних домов всегда к дому Ивановны, пожилой, сохранившей живой ум крупной женщины. Потому что завалинка дома ее была под стать хозяйке – высокая, широкая и очень удобная. И Ивановна в общении очень даже была удобная, потому что молчунья, каких мало. Больше слушать любила, чем говорить. Но уж если что скажет, то в самую точку попадет, как приговор вынесет, будто судья. За судью она часто и выступала в спорах старух. Ивановну уважали. Хотя, конечно, и за ней народ грех знал. Считали ее очень скупой. Но скупой-то она для чужих была, а для внуков своих ничего не жалела...
Сегодня на завалинке у Ивановны собрались трое. Помимо хозяйки, сварливая да ехидная Лампила (лампочка Ильича, значит). И добрая словоохотливая Лексевна. К концу посиделок присоединился к их компании высокий, худощавый старик Тимофеич. Белый, как лунь, подтянутый и прямой – бывший офицер. Он много курил, но старухи не ворчали на него за это. Им нравилось, запах табака напоминал прошлую жизнь, когда были живы их мужья и когда они сами были еще молоды и в силе. Теперь же на этом конце села из стариков в живых остался, пожалуй, только Тимофеич. Остальные уже покоились на погосте за околицей села. Хошь – не хошь, а приходилось Тимофеичу теперь составлять компанию старухам. Он в их посиделках давно уж стал своим, еще же роднило его с ними и то, что частенько вместе в церкви стояли. За это они его очень уважали.
Сегодня Тимофеич подошел к ним именно тогда, когда Лампила завела разговор о соседке Ивановны по прозвищу Мученица. Прозвали ее так потому, что судьба этой женщины прошла у односельчан на глазах. И хотя счастья особого и из них никто не видел, но Мученица все-таки хлебнула горюшка побольше других. Девушкой она очень скромной была, а выбрал ее самый отъявленный озорник на селе. Бил почем зря, не щадил и беременную. Неизвестно, как еще здоровых детей сумела родить. Посадили его за разбой, так в тюрьмах где-то и пропал. Сын рос хорошим мальчишкой – не в отца. Но утонул в речке. Дочь трех девочек родила, погодков, да муж ее по пьянке прибил. А когда проспался, и сам повесился. Мученица и до этого-то больная вся была, а как дочь потеряла, так и ноги отнялись. Ходила с трудом, но девочек ни в какой детдом отдавать не хотела. «Отнимут, - говорила, - жить не смогу!» И понять ее можно. Ведь что в этих детских домах творится в наше лихое время – знает каждый. Но каково растить трех детей одной на мизерную пенсию? Раньше, может, колхоз бы помог, но теперь от него одно название осталось. И что бы стало с этими горемыками, больной старухой да тремя сиротками, если не чья-то постоянная помощь... Именно эта тайная милостыня больше всего и задела завистливую и ехидную Лампилу.
- Вот я и говорю, - продолжала она свое дознание. – Одно дело – платьице там поношенное или обувку какую принесли бы, из которых своя ребятня выросла. А то ведь все прут! Мученица сама рассказывала мне. Особенно как праздник какой – так чудеса! Утром дверь откроет – на крыльце мешок картошки. И детям игрушка. В другой раз кусок мяса или грибов банка. И конфеты девчонкам, без конфет никогда не обходится. А то куль муки или сахару. Перед Рождеством так целую гуску общипанную и опаленную подкинули – бери да готовь, и детям по подарку. Так вот я и говорю: что так не мучиться? Так бы и я в мученицы подалась. А самое-то главное, что втайне все делается. Кто эти чудеса творит – неизвестно. Мученица говорит – сама бы ведать хотела, чтоб знать, за кого Богу молиться. А я отвечаю ей: «Радуйся, дуреха. Людей ведь не поймешь. А вдруг потом счет девчонкам предъявят за все? А так все съедено да сношено, никаким судом не докажут, чего было и сколько».
- Глупая ты баба, Лампила! – не выдержал единственный мужчина на завалинке. – Не для того, наверное, милостыню творят, чтоб потом за нее спрашивать.
- Милостыня?! – вытаращила в изумлении глаза Лампила. – Милостыня, это когда попрошайке пятак бросают. А здесь уже, извините, с жиру бесятся! От избытков своих. Раз мешками да кулями разбрасываются. Если уж милостыня, так надо по справедливости – всем помогать, а не только одной.
- Тьфу! – плюнул в сердцах Тимофеич. – Нас у матери шестеро было. Отца в гражданскую убило. Мать одна нас поднимала. Мы были беднее всех в деревне своей. Но люди, как бы им самим тяжело ни было, нам помогали. Кто явно, кто и тайно. Встанем, бывало, утром голодные, холодные, а у забора подвода дров выгружена. А то также - мешок картошки. И следов от саней нет, потому как благодетель наш не хотел, чтобы знали о нем, и выбирал погоду всегда вьюжную, снежную. Так и не узнали мы, кто нам помогал тайно. Но на всю жизнь я запомнил доброту человеческую. И знаю точно: что бы ни говорили о людях плохого – хороших людей больше. Иначе бы не устоял мир. А тайно помогать и Бог нас учил... Тебе же, Лампила, скажу. Твоя пенсия вся тебе одной достается. А у них она на четыре рта. Они и собаку даже не держат, потому что накладно. И потом, разве мешки да кули могут заменить отца с матерью?! Эх! – махнул Тимофеич рукой и зашагал к своему дому через дорогу, рассерженно пуская клубы сизого дыма.
- Смотри-ка, распыхтелся, раздымился, как паровоз, - проворчала ему вслед Лампила. – И Бога даже припомнил. Быстро как все перестроились. Раз офицером-то Служил, значит, и в коммунистах был. А теперь, смотрите, по церквам стал ходить...
- И мы не больно-то веровали, пока молодые были. Чего греха таить? – заступилась Лексевна за старика. – Мудрость-то – она с годами приходит.
- Или глупость, - с ехидством поправила Лампила. – Я так и сейчас в Бога не верю. Меня так папа мой воспитал. И муж мой Анатолий Яковлевич наставлял, а уж грамотней его в колхозе и сейчас, наверное, не найти. И как ни мучился от рака, умер коммунистом и просил на могиле звезду установить. Его все уважали. Мне за него какую пенсию платили?! А?! Вот так-то! А теперь всех уравняли, ироды!
- А тебе, Лампила, не то что ту, но и эту пенсию, ежели по совести, платить бы не надо. Ты же и дня ни в поле, ни на фермах не работала. А мы с Ивановной спинушки не разгибали, - возразила Лексевна.
- Да ладно! – махнув рукой, сменила тему хитрая Лампила. – Не обо мне сейчас разговор. А о Мученице. Я, кажется, теперь догадалась. Одной рукой все делается это. Мешки-то кто может приволочить? Только мужик. Значит, у него с этой тихоней шуры-муры какие-нибудь по молодости были.
- Типун тебе на язык! – опять возмутилась Лексевна. – Такая неделя идет, а ты?..
- Мне все равно, какая там у вас неделя, у меня свобода совести. Я догадалась, что это Тимофеича рук дело. Грибы, например. Кто у нас по них ходит? У нас и не принято собирать-то их. Вокруг одна степь, лесов нет. А он полазит-полазит по овражкам да балочкам – глядишь, и прет корзинку груздей.
- Тимофеич у нас всего-то лет пятнадцать как появился, а Мученица уже тогда в годах была. А ты говоришь – шуры-муры, - продолжала дискутировать с Лампилой Лексевна. – Хотя бы и он. Тебе-то чего? Молчи и все, будто не знаешь. Деток ему просто жалко. Сегодня в сельмаге с сердцем его прижало. Я спрашиваю: «Может, валидольчику дать, Тимофеич?» А тут девчонки Мученицы прибежали на куклу заграничную смотреть. Одна-единственная такая в витрине стоит. Огромная, разнарядная, «у-а» говорить умеет и «мама», и глазами моргать. Они каждый день по нескольку раз прибегают полюбоваться на нее. А что ж с ней еще-то делать? Стоит в аккурат наша пенсия. Барана можно купить! Во как! Ну так вот. Как они Тимофеича увидали – сразу к нему. Он их по головкам гладит, конфетки раздает, а они ему новости свои лепечут. Гляжу – заулыбался, порозовел – отпустило, значит. Так вместе домой и подались.
- Ну?! А я че говорю?! – оживилась Лампила. – Он это! Это про себя он говорил, когда о добрых людях так красиво рассказывал. Легко быть добрым с офицерской-то пенсией. А вот как помер бы он или уехал? Вот и увидели бы, куда все добрые люди подевались. Кто помог бы Мученице и чем? Когда самим тяжко, кто о других-то думать будет?
Лексевна глянула на Ивановну, как всегда в таких случаях. Ожидая услышать с ее стороны приговор Лампиле в их с ней споре. Ивановна же и на этот раз смолчала, потому что уловила в словах Лампилы некую горькую правду. Ведь сама-то она, как ближайшая соседка Мученицы, много ли помогала ей? Так, по мелочам. Попользоваться чем, но чтоб вещь обратно вернули. Да советами еще... Нехорошо. Стыдно. Вздохнула она тяжело, так же тяжело поднялась с завалинки и пошла молча в избу. Смотреть на ехидную, с победоносным выражением физиономию Лампилы она больше не могла. Правильно поняв подругу, тоже не прощаясь, подалась к себе и Лексевна...
Весть о том, что в ночь на Страстную пятницу увезли в городскую больницу Тимофеича, по селу разнесла Лампила. С этим же и к Ивановне прилетела.
- Вот так вот! – радостно сообщила она. – Допостился ваш Тимофеич. Весной и так у всех нехватка витаминов. А он, сердечник да язвенник, за вами. Туда же, поститься надумал, вот его в больничку-то потому и свезли. Теперь и посмотрим: если на Пасху подарков на крыльце у Мученицы не окажется, значит, права я.
До конца дня после этой новости ходила взволнованно по горнице Ивановна, прогибая своей тяжестью старые скрипучие половицы. Много раз она останавливалась перед образами и крестилась, тяжело вздыхая. И столько же раз подходила к высокой постели своей со множеством перин да подушек. Но снова отходила, а когда глянула на будильник и поняла, что время поджимает, махнула решительно рукой и отбросила край постели в сторону. Достала заветную, потертую черную сумочку и отсчитала добрую часть денег, припасенных на собственные похороны. Перед закрытием сельмага она подошла к отделу культтоваров, за прилавком которого стояла племянница – ни дать ни взять копия тетки своей – такая же молчунья, как и она. Деньги ей отсчитала, а покупку племянница вечерком, уже затемно занесла...
Освятив яйца в церкви в канун Пасхи, Ивановна с Лексевной подались домой. Часа два провалялась Ивановна на своих перинах, но больше не утерпела...
Еще луна висела в небе, еще петухи ни разу не пропели, а ее огромная тень заскользила по крыльцу Мученицы. Заскрипели старые доски, однако ж не выдали Ивановну. Бог в хороших делах помогает. Взобравшись наверх, осмотрелась, куда бы половчее свой подарок пристроить, да тут и заметила, что не первая она здесь побывала. На косяке на гвоздике подвешена авоська с блюдцем, а на блюде большой кулич с красивым цветком, обложенный яичками крашеными. По цветку и окраске яиц Ивановна сразу поняла: это от Лексевны. Вот и Пасха настоящая теперь у сиротинок будет. Даже слезы умиления навернулись. «Ай да молодец соседушка! Может, уж и не раз тут вот так, крадучись, бывала. Не то что я...»
Сделав доброе дело, Ивановна уснула уже умиротворенная. Разбудил ее стук в окно и веселые крики подруг:
- Ивановна! Хватит спать! Пасху проспишь!
Через несколько минут хозяйка завалинки, разнаряженная, как и подруги, показалась с подносом в руках. Конечно, тоже с куличами и яичками, да еще и с графинчиком. Все знали славу ее домашней наливки. Похристосовались, порадовались на играющее веселое солнышко и уселись праздник справлять прямо на улице. Чтобы все видели, как им хорошо в самый Великий и Светлый День. Такой уж у них издавна обычай повелся – Пасху отмечать на улице. И праздновать начали все в той же компании: Лексевна, Ивановна да Лампила. Выпив и покушав маленько, все увидели идущую к ним потихонечку Мученицу. А потом и внучки ее показались из-за дома. Старшая тоже блюдо с куличом и яичками несла, а младшие вдвоем колясочку детскую толкали, а на ней какой-то цветной да яркий куль лежал.
- Смотри-ка, Ивановна, - кивнула в их сторону Лексевна, - на Пасху-то полегчало Мученице, эво как вышагивает.
- Слава Богу, - отвечала подруга. – А вот Тимофеича надо тоже как-то в больничке с праздником поздравить.
- Обязательно навестим. И проздравим. Я уж думала. Гришку-сына заставлю. Никуды не денется, отвезет и привезет на своей машине.
Как подошли, только и успели скороговоркой девчонки выпалить «Христос воскресе!» – и, не дожидаясь «Воистину воскресе!», - бросились наперегонки и взахлеб самым драгоценным подарком своим хвалиться.
- Смотрите, смотрите, бабушки, какую куклу нам Боженька на праздник подарил! Мы и не просили даже! Дорогая больно, а Он взял и подарил! Ну точь-в-точь, как в нашем магазине!
- Ба?! – удивилась Лексевна. – Это уж точно не с нашими пенсиями такое чудо сотворить можно! Вот чудо так чудо!
- И куличик вот этот, и яицьки! – продолжила список подарков младшенькая.
- И курник-пирог, и конфеты! – добавила старшая сестренка.
- Ничего не понимаю... – только и сумела вымолвить изумленная Лампила. – Выходит, Тимофеич ни при чем?..
- Спасибо вам, добрые люди! – проговорила дрожащим голосом Мученица и согнулась в земном поклоне перед соседями. А когда разогнулась, посмотрела в небо мокрыми глазами и негромко сказала, крестясь: - Слава Тебе, Боже! Знаю – по воле Твоей это все, Господи, но руками добрыми и сердцами любящими человеков Твоих, творится. Спасибо вам, соседушки, от меня и сироток этих. Господь вас за доброту наградит.
- Что ты? Что ты? – подхватили соседку подруги, не давая опуститься на колени. – Мы-то тут при чем? Чего выдумала-то?
Усадили подружку на завалинку, поцеловали, налили успокоительную рюмочку.
- А кукла наша и «мама» говорит, - не переставали удивлять старушек девочки, - и глазки закрывает.
- И плакать умеет, - добавила младшенькая, округлив глазенки, как будто только что сделала это открытие.
- Ну уж плакать-то... – глядя на счастливые личики сирот, проговорила сорвавшимся голосом Ивановна, - плакать немудрено... Это-то... Это-то и мы... – И она вдруг затряслась всем своим грузным телом и разрыдалась в голос так, как никогда еще, наверное, в жизни.
Заплакали вместе с ней и Мученица, и Лексевна, а немного погодя даже и Лампила прослезилась. А девочки гладили старушек и успокаивали:
- А чего ж вы плачете, бабушки? Не надо плакать. Праздник, ведь какой! Радость-то, какая!..

Иереям:Сергию Гусельникову
Олегу Китову, Игорю Макарову


Категория: Храм | Просмотров: 1170 | Добавил: Сергей | Рейтинг: 5.0/1 |

Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]

Объявления

Желающим креститься или крестить детей (отцу, матери, крестному, крестной) необходимо прийти на огласительную беседу
в субботу в 16.00

Воскресная школа
нашего храма приглашает
детей и взрослых для
изучения Православной веры.
Телефон для справок:
8-915-157-93-55
о. Александр Дружинин



Календарь

Перейти к расписанию


Евангельские Чтения